Вскоре подъехал и администратор. Профсоюзники испросили у него разрешения на визит и разговор с рабочими. Он согласился, и мы пошли по цехам. Фабрика выпускала замки самой разной формы и назначения. Рабочий день длился 9 часов 36 минут при пятидневной рабочей неделе. Зарплата у рабочих колебалась от 1500 крусадо у начинающего работника до 10 тысяч крусадо у наладчика станков. По тогдашнему курсу это составляло от 90—100 долларов до 800 долларов в месяц.
Конечно, 100 долларов в месяц — зарплата небольшая для Сан-Паулу. Но квалифицированный рабочий на той же фабрике получает до 4500 крусадо в месяц, а это уже неплохие деньги. И поэтому у завода стояло несколько десятков легковых автомобилей, в основном «фольксвагенов». Если учесть, что «фольксваген» стоит в Сан-Паулу около двух тысяч долларов, а подержанный еще дешевле, то можно сказать, что квалифицированный рабочий живет там нормально. Но на этой фабрике никому не прибавляют зарплату за выслугу лет. В зачет идет только результат—производительность труда, сообразительность, рацпредложения...
С фабрики Освальдо Ароука мы поехали на небольшой сталелитейный завод. О существовании таких заводов я вообще не подозревал. За высоким забором разместился двор, заваленный отработанными тормозными барабанами с грузовиков. Несколько рабочих с тачками грузили барабаны, вывозили их на свободное место и крушили кувалдами. Разбитые барабаны они везли к печи, которая загружалась этими обломками и древесным углем. После переплавки из металла, который выходил из этой маленькой печи, снова лили тормозные барабаны...
Друзья из профсоюза объяснили мне, что таких подсобных небольших предприятий в Сан-Паулу десятки тысяч. Они выполняют заказы крупных автомобилестроительных заводов, которым это выгодно. Например, на этом предприятии работает всего 33 рабочих, и все неграмотные и неквалифицированные. Получают они по 1500 крусадо в месяц.
— А сколько им платят за работу у горячей печи, за шум, вредность производства и так далее? — спросил я.
— Ничего,—ответили мне.— Здесь всем заправляет японец, у японца работать не то, что у испанца или португальца,— они жесткие хозяева, прижимистые...
В это время и появился сам хозяин, японец, с улыбкой на лице и напряженным взглядом. Его беспокоил висевший у меня на груди фотоаппарат. Меня представили как журналиста из советской газеты. Я заверил его, что не буду делать снимки без разрешения. Господин Арасаки успокоился, но все-таки поспешил проводить нас до ворот и плотно закрыл их за нами.