Судьба самого Рохера типична для поколения кубинцев, взрослевших вместе с революцией. Мальчишка, родившийся в многодетной негритянской семье, сын полунищего сезонного рубщика тростника на забытой богом сахарной сентрали в восточной оконечности острова, он после революции получил возможность учиться и жить на государственную стипендию в Гаване. Окончил школу инструкторов искусств, вернулся в свою провинцию, обучал азам живописи крестьянских детишек и взрослых. Продолжил учебу в Гаванской школе искусств, вступил в мастерскую графики при Союзе писателей и художников Кубы. Участвовал в ряде международных выставок. Его работы выставлялись в Кракове, в Токио и в Москве,
Из влажной духоты галереи мы выходим на раскаленную солнцем людную площадь.
— До трех-четырех тысяч гаванцев приходят сюда каждую субботу,— рассказывает Рохер.— Многие работы с выставки тут же раскупаются. Но не это главное. Люди ходят и смотрят. Те самые люди, культурный уровень которых никогда ранее не позволял им посещать художественные галереи. Наша цель—приблизить их к искусству.
Говорить о кубинской живописи и не сказать о Рене Портокарреро нельзя. У нас немало знают ; мексиканских художниках-монументалистах: Давид Сикейрос, Диего Ривера... Не правда ли, хорошо знакомые имена? А о Рене? Портокарреро младше Спкейроса на поколение, однако известен в мире живописи не меньше, чем великие мексиканцы, и лю-5им ими. От Кафедральной площади минут двадцать лешком до его дома. Я несколько раз был в нем и с заезжавшими на Кубу коллегами-журналистами, и как гость Рене... Дом его расположен... Пишу в настоящем времени, а ведь Рене Портокарреро уже нет среди живых. Но разве умирает душа художника вместе с телом? Хочется рассказывать о нем как о живом. Так вот, дом его расположен на самом, наверное, оживленном перекрестке Гаваны, напротив всегда переполненной гостиницы «Насьональ», неподалеку от набережной. Сегодня предстоит субботний визит к художнику и продолжение давно начатого разговора. Прежде чем войти, стою некоторое время на ступеньках парадного, рассматриваю пеструю, шумную толпу, поток машин под нестерпимо ярким солнцем. Я уже знаю, что за дверью парадного меня ждут тишина и прохлада. Я пройду мимо белой скульптуры Венеры, стоящей посреди вестибюля, и буду медленно подниматься по пологой винтовой лестнице, отделанной чугунным литьем, до самого верхнего этажа, как бы перемещаясь из только что оставленного шумного мира в другой, задумчивый и неторопливый, в мир сказки, населенный образами, созданными этим выдающимся художником.